Я очень любил своих родителей, несмотря на то, что отец всегда заставлял меня работать руками. Я очень обижался на это: «Робота со снаряжением вызвать ему лень?», или когда мама меня заставляла готовить. Я всё время с ней ругался и спрашивал, зачем нам дома пищевой синтезатор, в итоге получал по шее и снова шёл готовить. Я, как самый старший, каждый день готовил еду. Поваром, конечно, не назовусь, но готовил вполне вкусно, и пару семейных рецептов довел до ума так, что звать за стол никого не надо было. Потом в приказном порядке ежедневно читал порядка 200 КБ текста. В основном это были отцовские мануалы по ремонту дроидов или сервоприводов. Другой литературы он не держал.

(Примечание: КБ — Единица меры текста, т. к. страницы стали архаизмом. Бумага очень дорогая, а пластиковые страницы не уменьшали объём книг. В музеях были книги, но это стало привилегией любителей старины)

Сейчас, глядя на молодёжь, что воевали рядом со мной, я понимаю, зачем это было нужно — слишком полагаются на технику. Случись что с техникой, и работа встанет. После рукопашной атаки лоосков в пехоте выживали единицы: выйди из строя тактический шлем, или замкни панель плазменного ружья и всё — пехотинец становится бесполезным куском мяса.

Конечно, у военных трёхкратный запас прочности всего снаряжения, но это не влияло на ситуацию кардинальным образом.

Был случай, когда я, в который раз угробив своего меха (прим. Автора — мех — сокращение от робот-механоид — специализированное тяжёлое вооружение для наземных операций), пытался пробиться к нашим. Шансы были неплохи: на мне был десантный бронекостюм, боевой кинетический комплекс да плазменное ружьё. Комплекс, по закону подлости, взрывом покорежило, а плазменное ружьё я сломал, когда с размаху ударил им по морде лооска. Ну… он выскочил неожиданно, вот я, с перепугу, прикладом и приложил. Лооски — вообще любители рукопашных атак. Я приложил его раз двадцать, пока желчь из раны на голове ни пошла. Так нас учили: «Бей по голове, пока ни потечёт жёлтая хрень. Всё остальное ящеры регенерируют». Оружия у меня тогда и не осталось. Я взял кусок арматуры около 120 см длиной и шириной в два моих пальца, плазменным ножом заострил конец, с другой стороны приварил кусок болта. И арматуру, и болт взял с бота-разведчика, которого сбили лазером лооски. Вот с этой арматурой я и дошёл до наших. Острым концом пробивал грудь, если везло, а набалдашником пробивал голову. Не всегда везло, конечно, но дошёл. С ранениями, но дошёл.

Лооски вообще любят ритуальные атаки: частенько, после бомбардировок с орбиты, нас высаживали на зачистку, тут-то они и вылазили.

Шассена — так они называли последнюю атаку, атаку насмерть. Ты ползёшь на мехе, а они прут, как лавина — кто с оружием, кто без. Складывалось ощущение, что твой мех пытаются завалить трупами. В первый раз очень испугался…

Когда мне исполнилось 16 лет, меня отправили в Имперское военно-техническое училище.

(Примечание: Имперское военно-техническое училище — место подготовки среднего общего обслуживающего и среднего узкоспециализированного персонала военной направленности)

Помню, как отец перед отправкой меня предупредил, что если я приеду без своего капитала из училища, на наследство могу не рассчитывать. Он очень хотел взрастить ту денежную черту, которая во мне никак не желала проявляться, и до сих пор она у меня так и не появилась. Мама мне рассказывала, что ещё во время учёбы он зарабатывал больше некоторых преподавателей, ввиду неугомонной натуры. Я же был всегда спокоен, возможно, излишне, хотя иногда на меня находило, и появлялись приступы бесшабашности. Мама за это называла меня тихим омутом. Была в древности такая пословица то ли у росков, то ли у русков, несилён в истории. Звучала она так: «В тихом омуте черти водятся». Кто такие черти мне отец пытался объяснить, только я так и не понял. Рогатые, с копытами и хвостом, чёрного цвета и любят пакостить. И как это вообще понимать? В древней мифологии русов, даже профессора путаются. Папа меня называл богатырём. Иногда он мне рассказывал легенды того народа, говорил, что наш род оттуда корни ведёт. Папа вообще был богат на странности.

Я был больше отца и матери, мой рост составлял 215 см. Благодаря отцовским тренировкам со мной, я не был тростиночкой. Мой вес составлял 140 кг по земному тяготению. На Марсе, кстати, часто проявлялись мутации.

Отец частенько меня использовал как грузчика. Когда мне исполнилось 12 лет, он откуда-то привёз военный тренировочный комплекс — сфера диаметром 12 метров и голографический проектор внутри, да ещё специальный костюм с кучей датчиков. Тогда я познал боль и приобрёл свою полезнейшую черту. Черту, отделяющую «не хочу» от «не могу». Отец часто говорил: «Не могу — это без сознания или паралич. Всё остальное — не хочу!». Я потом нередко повторял эту фразу, когда зелёные необстрелянные сослуживцы стонали на тактическом учебном слаживании.