Каталог товаров
0
Избранные
Товар добавлен в список избранных
0
Сравнение
Товар добавлен в список сравнения
Печать

Чудак на холме. Лев Альтмарк

В избранноеСравнение
450 Р
-+Купить
Тетралогия «Мент — везде мент» Сага о Времени. Книга 3 Современный фантастический детектив. Лауреат программы "Новые имена современной литературы"
  • Обзор
  • Характеристики
  • Отзывы (0)
  • Читать фрагмент

Как и в первых двух частях тетралогии «Мент – везде мент», главный герой, полицейский Даниэль Штеглер попадает в совершенно невообразимые ситуации с расследованиями не связанных друг с другом преступлений, которые и преступлениями-то, по большому счёту, не всегда назовёшь. Скорее – загадочные и необъяснимые случаи. Объединяет их одно: в каждом из них так или иначе замешан уже знакомый читателю профессор Гольдберг, создавший ранее технологию перемещения во времени, а теперь и между миром живых и миром мёртвых. Киносъёмки в Украине, перестрелки между израильскими наркоторговцами, поиски кладов в российской глубинке, встречи на том свете с великими музыкантами – везде неожиданно требуется участие Даниэля. Противостояние с международными финансовыми корпорациями и разведками – по силам ли это нашему герою? И над всем этим главный вопрос: оправдывают ли вторжение человека в те области, куда ему традиционно вход закрыт, избранные кем-то средства достижения цели? Сумеет ли полицейский Штеглер ответить на этот вопрос хотя бы для самого себя?

Кол-во страниц284
АвторЛев Альтмарк
Возрастное ограничение18+
ОбложкаГлянцевая
ПереплетТвердый
ФорматА5, PDF
Вес гр.415 г
Год издания2018
ИздательствоИздательство "Союз писателей"

Чудак на холме. Лев Альтмарк отзывы

Loading...

…Но чудак на холме
Наблюдает закат
И вращенье Вселенной
Часами подряд…
(«Чудак на холме»,
«Битлз»)

Часть 1. Спускаясь с холма

- 1 -

1 сентября 1911 года в Киевском оперном театре давали «Сказку о царе Салтане» Римского-Корсакова. Меры предосторожности были, естественно, повышенные, потому что на представлении присутствовали сам государь с дочерями и многие из сановников самого высокого уровня. Среди них был и Пётр Аркадьевич Столыпин.
Всё шло своим чередом, и многие в зале с интересом поглядывали на царствующих особ и их приближённых. Свободных мест, само собой разумеется, не было, но не потому, что спектакль был как-то по-особенному хорош, а, скорее, из-за высокопоставленных гостей. Ещё бы! Увидеть одновременно весь цвет Российской империи, да к тому же в Киеве — такое случается нечасто.
Никто и внимания не обратил на скромно одетого молодого человека, пробравшегося сюда через актёрский вход, так как приобрести входной билет обычными способом в театральной кассе не представлялось возможным. Конечно же, наблюдающие за порядком полицейские сразу приметили его, но задерживать не было повода, ведь под лёгкой курткой нараспашку никакого оружия не просматривалось, а то, что у парня нет билета, — так это не их проблема. Есть на то распорядители и билетёры, с них и спросят, если возникнет необходимость. Молодой человек пробрался назад и укрылся за спинами тех, у кого были стоячие места. Некоторое время спокойно наблюдал за происходящим на сцене, но к началу второго антракта вдруг оживился и стал пристально разглядывать окружающую публику и задние ряды амфитеатра, где находился простой люд, заранее сумевший приобрести билеты в театральных кассах.
Наконец занавес в очередной раз закрылся, и загорелся свет. Зрители начали вставать со своих мест и как бы невзначай выходить вперёд, чтобы хоть краем глаза понаблюдать за царствующими особами, спокойно сидящими в центральной ложе. Встали с кресел в партере и Столыпин с бароном Фредериксом. Неспешно прогуливаясь, они подошли к рампе, где к ним присоединился богатый землевладелец граф Потоцкий, и там принялись о чём-то степенно беседовать.
И вдруг сзади среди толпящихся людей поднялся какой-то шум и раздались крики. Наш молодой человек неожиданно набросился на худощавого темноволосого мужчину в мешковатом, застёгнутом на все пуговицы пиджаке и, повалив его в проходе между рядами, принялся ожесточённо молотить кулаками. Пиджак избиваемого мужчины распахнулся, и из внутреннего кармана с грохотом выпал и заскользил по паркету большой чёрный револьвер.
Стоящие у рампы Столыпин, Фредерикс и Потоцкий нахмурились, а Столыпин даже закричал зычным капризным голосом, обращаясь к кому-то на балконе:
— Ну что там у вас опять происходит? Сколько можно ещё дублей снимать?! Когда этот бардак наконец закончится?!
К барахтающимся на полу людям тут же подбежали крепкие парни в бейсболках и куртках с надписью «Охрана» и подхватили обоих под руки. В зал вкатился шариком пожилой человечек с растрёпанной бородкой и истерически закричал:
— Кто пустил на площадку этого урода? У меня график съёмок трещит по швам, а вы!.. Это же сериал в шестнадцать серий, а не какая-то короткометражка, время строго лимитировано!
Человек, из кармана которого выпал пистолет, привстал на четвереньки, недоумённо поправил отклеившиеся усики и развёл руками.
Подоспевшие работники милиции поскорее увели нападавшего парня, сорвавшего съёмки нового исторического сериала. Некоторое время спустя работа возобновилась в прежнем режиме.

В кабинете моего непосредственного начальника майора Дрора всегда тихо и мирно. А после шума и вечной беготни в длинных коридорах полицейского управления — вообще кладбищенский покой.
Но сейчас Дрор не один. Напротив него сидит невзрачный человек в официальной белой рубашке, галстуке и пиджаке, каковых у нас в Израиле почти никто не носит. За исключением, может быть, членов Кнессета, да и то лишь на официальные мероприятия, когда ситуация требует строгого дресс-кода. Сразу чувствуется, что сегодняшний гость майора не израильтянин. Скорей всего, прибыл из каких-нибудь стран севернее нашей средиземноморской парилки.
— Здравствуй, Даниэль, — величаво кивает мне Дрор и переводит взор на гостя.
Полностью Даниэлем, а не Дани, он называет меня только в тех случаях, когда при разговоре присутствует кто-то посторонний, притом не из работников управления, а из вышестоящих или смежных структур. Не то чтобы мы с Дрором в иное время состоим в приятельских отношениях, но он мужик неглупый и дальновидный, то есть понимает, что, когда варишься в одном котле, лучше пропускать формальности типа «начальник — подчинённый». Субординация — штука, конечно, необходимая, но не всегда способствующая успеху. Изредка в запале полемики я перегибаю палку и в присутствии чужаков веду себя с ним фамильярно, тогда он резко меня одёргивает. Приходится врубаться, что шеф всё-таки прав, и я мигом затыкаюсь. Тем не менее, из всех начальников, с которыми мне довелось служить сперва в российской, а потом израильской полиции, Дрор, наверное, самый приличный и понимающий меня шеф. И этим я по-настоящему дорожу. Он моё уважение к своей начальственной особе, вероятно, чувствует, хотя ни разу о том не обмолвился. — Хочу представить тебе, Даниэль, нашего гостя, — продолжает Дрор, переходя на английский, вероятно, для того, чтобы посетитель его понял. — Он представляет украинскую Службу безопасности. Зовут его… — майор заглядывает в бумагу на столе, — Николай Павлович Омельченко. И приехал он к нам специально для того, чтобы встретиться с тобой и обсудить один деликатный вопрос. Всё, что касается нашего сотрудничества, одобрено на самом верху, так что можете любые темы обсуждать с ним напрямую. Я в курсе дела. Конечно, пока в общих чертах.
Мужчина протягивает мне руку, и рукопожатие его — крепкое, однако ладонь холодная и слегка влажная.
— Вот, в принципе, и всё, — отрубает Дрор, — дальше можете без меня общаться в кабинете Даниэля, а я, если понадоблюсь, готов подключиться в любой момент… У тебя же, Даниэль, сейчас особо срочных дел нет? — я отрицательно качаю головой. — Вот и прекрасно… Вопросы есть? Нет? Свободны…
Кабинет, который мне выделили с недавних пор, находится в дальнем конце коридора. Пока мы топаем по управлению, Омельченко искоса поглядывает на меня, потом не выдерживает и спрашивает:
— Мы можем разговаривать на русском?
— Конечно.
— Вот и прекрасно, — вздыхает он облегчённо, — а то, понимаете ли, этот английский…
В кабинете у меня стандартный бардак, который я, как ни стараюсь, ликвидировать не могу. Всякие отчёты, справки и прочая писанина вгоняют меня каждый раз в состояние глубокой депрессии, и я откладываю их на последнюю минуту, когда сверху начинают поступать уже не просьбы, а угрозы, поэтому кладу документы так, чтобы они всё время попадались на глаза.
Вот и сейчас сдвигаю неотложные бумаги в неровную стопку на край стола, усаживаюсь в кресло и предлагаю гостю стул напротив.
— Кофе, чай?
Омельченко сразу кивает головой:
— У вас в Израиле кофе замечательный…
После того как я ставлю перед ним чашку со свежезаваренным кофе, он раскрывает свою папку и приступает к делу:
— Две недели назад у нас случилось странное происшествие. В Киеве на съёмках многосерийного фильма «Столыпин. Жизнь и деяния» произошло следующее. Когда киногруппа отрабатывала в оперном театре финальный эпизод — убийство Столыпина, — и по сценарию актёр, загримированный под убийцу Богрова, должен был произвести бутафорский выстрел из пистолета, на него напал пробравшийся на съёмочную площадку неизвестный мужчина, который сразу же был задержан и отправлен в ближайшее отделение милиции. Казалось бы, ничего необычного в этом нет: психически неуравновешенный человек вообразил, что всё происходит на самом деле, и он — единственный, кто сможет предотвратить убийство государственного деятеля. Ситуация почти хрестоматийная, и этот психопат — классика для психиатров. Но когда его начали допрашивать перед тем, как сопроводить туда, где ему самое место, произошло странное. Допрос застопорился уже на первом протокольном вопросе — имени задержанного. Мужчина охотно сообщил, что зовут его Петром Аркадьевичем Столыпиным. Притом он сразу же принялся рассказывать такие подробности из жизни настоящего Столыпина, что все вокруг просто заслушались: имена современников, даты и детали тогдашних исторических событий — будто он и в правду был очевидцем всего этого.
— Ну, такое вполне может произойти, — легкомысленно машу рукой. — Человек увлекается историей определённого периода, а если к тому же он ещё и психически неустойчивый, как вы говорите, то в какой-то момент воображает себя участником легендарного покушения. Каша в голове из дат и событий. Не знаю статистики, но такие перевоплощения, наверное, в современном мире не редкость…
Омельченко согласно кивает головой и продолжает:
— Вот и мы о том же подумали. Однако самое странное началось чуть позже, когда мы всё-таки попытались пробить его имя по нашим базам. Сам-то этот человек, ясное дело, твердил, что он Столыпин и никто иной. А выяснили мы, что перед нами находится ни много ни мало осуждённый на длительный срок заключения Павлов Евгений Максимович. Однако странность заключалась в другом: этот Павлов за несколько недель до происшествия погиб в драке с другими заключёнными в исправительно-трудовом заведении, где отбывал срок. То есть человек умер и похоронен на тюремном кладбище, как указано в свидетельстве о смерти, а он на самом деле жив, да ещё выдаёт себя за Петра Аркадьевича Столыпина. Ну не абсурд, скажите?
Мутная какая-то история, прикидываю про себя и закуриваю сигарету:
— Ну, у вас прямо-таки натуральный голливудский боевик! Искусно спланированный побег: имитация смерти во время драки между зеками, фиктивные похороны, а потом уже на волю с чистой совестью, где у парня окончательно крыша отъезжает на съёмках исторической киношки…
— Вовсе не боевик, — Омельченко грустно качает головой и тоже закуривает предложенную сигарету. — Мы подняли заключение патологоанатома, и не доверять ему нет оснований. Более того, шрамы после вскрытия — а это, извините, от горла до паха, и их никак не уберёшь, — обнаружены у задержанного Павлова ровно там, где они и должны быть. Заметьте, у живого Павлова! Так что сомневаться в том, что это именно он и никто другой, нет причин.
— Оживший мертвец? — ухмыляюсь, но мне уже почему-то невесело. — Мистика, зомби…
Допиваю кофе из чашки и отправляюсь заваривать новый. Омельченко молча следит за мной и, вероятно, не ожидает иной реакции.
— И где же сегодня этот ваш «Столыпин»? — спрашиваю беззаботно.
— В психиатрической лечебнице. Врачи пытаются вправить ему мозги, но ничего сделать пока не могут. Парень твёрдо стоит на своём, и наши эскулапы тоже отмечают некоторые странности. Например, у него достаточно широкий, но очень характерный словарный запас, каковым мог обладать человек, проживавший именно в начале двадцатого века. Новомодных слов он не знает или очень искусно это имитирует. Понятия не имеет о компьютерах и абсолютно не знаком с современными электроприборами. Общается с людьми охотно, но манеры его совершенно не зековские, а ведь настоящий Павлов никакого образования, по сути дела, не получил, с детства по зонам: с малолетки переходил на взрослые, и перерывы между очередными отсидками были у него не очень долгими. Психиатры руками разводят, мол, такого кардинального перерождения личности в их практике ещё не встречалось. Да и так классно сыграть чужую роль по силам не любому профессиональному актёру.
— Ну и что же вас всё-таки привело к нам? — осторожно интересуюсь, а в душе уже поминаю нехорошими словами начальство, грузящее меня такими загадками. — Какое отношение ко всем этим событиям имеет доблестная израильская полиция?
— Дело в том, что из бесед с Павловым стало известно, что он якобы и в самом деле Пётр Аркадьевич Столыпин, но его душа переселена в тело современного человека, о личности которого он никакого понятия не имеет и иметь не хочет. Поначалу мы такое утверждение восприняли как шутку, но он с завидным постоянством повторял это, словно акцентировал наше внимание. Из дальнейших расспросов выяснилось, что с ним, то есть с настоящим Столыпиным, некими высокопоставленными людьми было заключено на том свете соглашение о следующем: его душа будет переселена в тело какого-то человека, существующего сегодня. Иными словами, бывший государственный деятель и реформатор получит возможность вернуться на этот свет — в наше время и в новом обличье, что якобы жизненно необходимо для современной России и неких политических сил, субсидировавших эту своеобразную трансплантацию. Кому такое понадобилось, он сказать не может, потому что и сам всех деталей не знает. Да ему это и неинтересно знать. Но едва он окажется вне стен психиатрической клиники, то непременно всё выяснит и честно доведёт информацию до нашего сведения.
Омельченко замолкает и пристально глядит на меня, словно ожидает окончательного приговора:
— Вам эта история, Даниэль, ни о чём не говорит? Вы мне ничего не хотите рассказать?
— Переселение душ? — переспрашиваю неохотно. — Не верю я ни в какие реинкарнации. Более того, мне приходилось встречать нечто похожее, но подобные опыты были основаны на глубоком гипнозе, когда человека можно было заставить поверить, что он не он, а кто-то другой — политик, солдат, женщина, ребёнок. Или даже убедить в том, что он находится совсем в другой эпохе — библейской, средневековой, любой… Но это всего лишь, повторяю, гипноз. Игра разума, по большому счёту. Никаких взаправдашних переселений.
— Мертвец под гипнозом? — усмехается Омельченко. — Бр-р, страсти-то какие…
— А вот это для меня и в самом деле загадка. Вы же не станете утверждать, что в действительности существуют зомби, как в американском кино? И к тому же, как вы говорите, бывший покойник — сегодня вполне нормальный человек. Дышит, хочет есть и, извините, ходит на горшок.
— В том-то и дело, — Омельченко задумчиво глядит на свою чашку с недопитым кофе.
— И всё-таки чем я могу вам помочь? — напоминаю, хотя вопрос, скорее, риторический и не требующий прямого ответа. — Ведь вы не случайно приехали к нам, разве не так?
— Есть ещё одна деталь, которая, надеюсь, будет вам интересна. Она-то и натолкнула нас на мысль обратиться именно к вам. В беседах с Павловым несколько раз всплывало имя израильского учёного по фамилии Гольдберг. Он будто бы разработал технологию и уже производил ранее манипуляции с перемещением сознания. Переселение души Столыпина в тело зека Павлова — его работа, как утверждает сам Павлов… Потому я и оказался у вас, Даниэль.
Не знаю, что ему ответить, лишь молча сижу за своим столом и гляжу в окно, но что там происходит, честное слово, не вижу.
— Нам известно, что вы прежде общались с загадочным Гольдбергом, и ваше начальство этот факт подтверждает, — продолжает Омельченко добивать меня. — Мы в общих чертах знаем, что он за человек и чем занимается. Надеюсь, наши мнения о его работе совпадают: это достаточно спорная и не совсем легитимная деятельность. Как со стороны закона, так и со стороны морально-этической. Мне остаётся только развести руками, потому что я и в самом деле хорошо знаком с профессором Гольдбергом, но совершенно ничего не слышал о нём в последние два года. Да и слышать не хотел, ведь при всех своих регалиях и заслугах он занимался нередко такими вещами, которые то и дело попадали под статьи уголовного кодекса. Уж это я знал прекрасно.
— И чем же я могу вам помочь? — опять интересуюсь, догадываясь, что ничего хорошего из дальнейшего нашего разговора не узнаю.
— Мы хотим, чтобы вы помогли нам во всей этой путанице разобраться, — Омельченко глядит на меня немигающим взглядом, словно уже не просит, а требует помощи. — Никаких обвинений никому мы не предъявляем, ведь задержанный нами человек противоправных деяний пока не совершил. Дебош на съёмках фильма — мелкое хулиганство, не заслуживающее внимания. Но его происхождение и обличие… Какой с него спрос, если он фактически покойник и его формально не существует? Куда его деть? Это тоже большая проблема, которую мы никак не можем разрешить…
Каждый раз, когда передо мной ставят задачу, в которой нет точных исходных данных и не совсем понятно, что в итоге необходимо получить, мне с некоторых пор представляется следующая вымышленная, почти абстрактная для окружающих картинка. Я сижу на вершине высокого холма, где спокойно греюсь на солнышке и умиротворённо озираю расстилающиеся окрестные пейзажи. Но что-то беспокоит меня, не даёт до конца расслабиться, и я помимо желания начинаю спускаться вниз. И сразу же вокруг меня сгущаются тени, становится зябко и неуютно, но спускаться почему-то необходимо. Иначе нельзя. Тревога и непонятная досада почти реальным облаком окутывают меня, но… никуда не денешься. Спускаюсь, предчувствуя беду…
— Понятия не имею, где сейчас этот загадочный профессор Гольдберг, — пожимаю плечами. — У израильской полиции к нему сегодня претензий нет, и мы не следим за его передвижениями.
— Мне кажется, что если он занимался какими-то манипуляциями с этим псевдо-Столыпиным, то вполне может вызвать интерес — как ваш, так и наш. И находится он, по-моему, где-то совсем неподалеку.
— С чего вы так решили? «Неподалеку» — очень растяжимое понятие. Подобное переселение душ можно производить в любом месте. Хоть на квартире на пятом этаже, хоть в джунглях Латинской Америки. Можете мне поверить.
— Вот в этом бы и не мешало всем нам убедиться.
— Хотите, чтобы мы разыскали его для беседы с вами?
— Думаю, встречаться пока преждевременно. Побеседовать с ним мы ещё успеем. Нам важно, чтобы вы помогли прежде всего разобраться с нашим клиентом, а там посмотрим.
— Предлагаете мне поехать в командировку в Киев и делать выводы уже на месте?
— Ваше начальство в курсе и возражать не станет. Завтра и полетим, если не против. Оформление документов, полагаю, много времени не займёт.
— Что с вами поделать! — только и развожу руками. И спускаюсь со своего солнечного холма всё ниже и ниже. Туда, где мрак и ожидание беды…

- 2 -

Посидеть со мной в кафе и выпить пива после работы Омельченко отказывается, сославшись на то, что жутко устал после перелёта сюда и бесед со мной и моим начальством. Лучше, мол, он отправится в отель и завалится спать. А завтра с утра нам предстоит снова явиться к майору Дрору, чтобы уладить все дела с командировкой в Киев и составить хотя бы приблизительный план дальнейших действий. Что они там задумали с моим шефом, даже предположить не могу. Да и чем придётся заниматься в Киеве, тоже не очень хорошо представляю. Конечно, побродить на казённый счёт по замечательному городу ни один нормальный человек не откажется, но я, видно, не совсем нормальный, потому что мне никуда не хочется. Меня и дома всё устраивает.
Я не возражал бы недельку поболтаться по полицейскому управлению без срочных дел, степенно приходить утром к девяти и до шести гонять на компьютере преферанс или трепаться о всякой чепухе с коллегами, потом возвращаться домой к жене, неторопливо ужинать и смотреть до самого отбоя дурацкие милицейские сериалы по телевизору. Может, я постепенно превращаюсь в жлоба, которому ничего от жизни не нужно? Вероятно, в этом есть какой-то своеобразный кайф… Но, согласитесь, недельку, пока на тебя не навалили новых дел, высасывающих мозги и отнимающих всё свободное время, можно походить и в жлобах. Мне — не зазорно… Подбросив Омельченко до отеля, в котором он снял номер, и пожав ему на прощанье руку, обещаю утром заехать за ним, а потом укатываю дальше. Время ещё детское, поэтому можно позвонить другу и коллеге ещё по российской милиции, а потом полиции, Лёхе, которого с моей лёгкой руки с тех достославных времён все зовут Штруделем за его пухлый живот и неистребимое пристрастие к сладким булочкам. Он сегодня самоотверженно вкалывает в убойном отделе, не щадя своего немалого живота, и дослужился уже до заместителя начальника. Бывает, когда работы немного, мы по вечерам пьём пиво, вспоминаем свои прежние ментовские приключения, и, мне кажется, он дорожит этими редкими посиделками не меньше, чем я.
Но Лёха отвечает не сразу. Почти минуту слушаю в трубке длинные гудки и недоумеваю, ведь мой приятель, как бы ни был загружен, всегда отзывается, особенно если видит, что звоню я.
— Слушаю вас, Даниэль, — на иврите и официальным тоном наконец откликается Штрудель.
Так он разговаривает со мной, когда рядом посторонние.
— Ты занят? А я хотел тебя на пиво позвать…
— Перезвоню вам через десять минут, — этот барбос незамедлительно вырубает телефон, и я принимаюсь раздумывать, что же с ним такое произошло.
Хотя подобные ситуации не редкость. Наверняка случилось какое-то происшествие, и Лёха вместе со своей командой выехал на пленэр. А если ещё и разговаривает со мной по телефону официально на иврите, значит, находится при исполнении и рядом с ним начальство. Прикидываю, что рабочий день уже закончился, и если даже в восемь часов вечера начальство выехало на дело вместе с ним, то приключилась какая-то из ряда вон выходящая бяка. Впрочем, такое совсем не в диковину в наших нескучных полицейских буднях.
Что ж, подождём, пока Лёха сам позвонит, лишний раз беспокоить его сейчас не стоит. Спасибо ещё, что меня вместе с ним не вытащили.
Паркую машину у нашего любимого румынского ресторанчика с уличными столиками под синим матерчатым навесом, занимаю место в уголке и заказываю стартовую бутылочку пива «Маккаби». Нам, конечно, годится любое, но с этого мы традиционно начинаем.
Долго ждать не приходится, Штрудель звонит ровно через десять минут.
— Тут у нас нештатная ситуация, понимаешь ли, — он говорит негромко. Вероятно, рядом всё ещё крутится какой-то шеф из тех, которые рангом помельче. — Подарочек всем нам под вечер — бандитская перестрелка и куча трупов. А так хорошо и спокойно день начинался…
— Криминал непобедим?
— Естественно. Все подстреленные ребята — наши давние пациенты. Красавцы, чёрт бы их побрал, стенка на стенку попёрли. Рынок наркоты опять не поделили. У них в последнее время разборки, словно по расписанию. Друг дружку исправно раз в месяц отстреливают. Голливуд, блин…
— Моя помощь нужна?
— Нет. Тут и нашей публики перебор. Даже беднягу Дрора из дома вытащили. Он приехал в тапочках и злой, как чёрт, говорит, что ему давно на пенсию пора, а мы не даём расслабиться… А ты где сейчас?
— В нашей любимой румынской харчевне, пиво пью без тебя.
— Завидую…
— Так заканчивай скорее и подъезжай. Подожду, если не очень долго.
Пока Штрудель не приехал, заказываю ещё бутылку пива и принимаюсь размышлять о нашем разговоре с Омельченко.
С одной стороны, нет ничего необычного в том, что украинские спецслужбы обратились именно к нам, ведь засветившийся у них профессор Гольдберг по происхождению израильтянин, некогда разработавший передовую технологию погружения пациента в глубокий транс, во время которого тот мог перемещаться во времени и пространстве. Конечно, не физически, а виртуально. И очень правдоподобно, между прочим. На мой непросвещённый взгляд, можно было бы до конца жизни прекрасно рубить капусту на подобных эффектных трюках и заработать на этом целое состояние, но Гольдберг всё-таки настоящий учёный и едва ли полез бы в такую запредельную сферу, как переселение душ и общение с потусторонним миром, только с такими утилитарными целями. Хотя… чужая душа — потёмки.
Надо отдать должное, он добился великолепных результатов. Может быть, его открытие так и осталось бы блестящим экспериментом в теории, но некоторые алчные люди быстро сориентировались и нашли применение этому на практике. Гольдберг же, увы, оказался не совсем бескорыстен и предан чистой науке, то есть пошёл у них на поводу. Всё в итоге закончилось достаточно печально, и к этому приложил свою руку ваш покорный слуга. Закончилось, и слава богу, что закончилось. Главное для меня теперь состояло в том, что, казалось, возврата к этому больше не будет. Не знаю, как прекращение полузапретных экспериментов можно было расценить с точки зрения науки, но с точки зрения закона, то есть меня как полицейского, никаких вопросов к профессору больше не возникало. Я искренне надеялся, что Гольдберг получил то, что заслужил, и на этом успокоился, а мне большего и не требовалось. Уж больно всё это было неприятным и весьма болезненным для меня. Даже вспоминать, честное слово, не хотелось, разве что в тёплой компании с близкими друзьями вроде Штруделя, не более того…
Через полтора часа, то есть во время употребления третьей по счёту бутылки пива, Лёха, наконец, появляется. Он устало погружает свою немалую тушу в кресло напротив меня, залпом выдувает протянутую ему бутылку и молча закуривает. Никаких вопросов пока не задаю, потому что по собственному опыту знаю, не стоит гнать лошадей. То, что Штрудель решит рассказать, он и так расскажет, а лишнего мне не нужно. Не хватает ещё грузиться его проблемами!
— Помнишь такого человечка — Элирана Розенталя? — спрашивает он, переведя дыхание, и залпом допивает бутылку. — Это имя не раз проходило в криминальных сводках.
— Наш главный городской наркоторговец? Так его же месяц назад в машине взорвали, притом мокрого места от бедняги не осталось.
— Кое-что осталось — клочки тела да кровь, которые со всеми бандитскими почестями родственники похоронили в фамильном склепе. — А что ты о нём вспомнил? Похоронили вурдалака — и хвала аллаху. Одним негодяем меньше на свете.
Лёха качает головой из стороны в сторону и бормочет:
— Не всё так просто. Мы тогда сразу разобрались, что его взорвали конкуренты — семейка Эли Тавризи, но подобраться к ним так и не смогли. Улик железобетонных не оказалось, а адвокаты у них — просто дьяволы. Но мы и не особенно копали, потому что эта семейка теперь полностью подмяла под себя городской рынок наркотиков, а остатки банды Розенталя после его гибели плавно перетекли к ним под крылышко. По закону сообщающихся сосудов. Всё снова успокоилось.
— Что-то я слышал об этом, — киваю головой, — но одного до сих пор не понимаю: почему Тавризи сразу не арестовали, если вам всё про него известно? Какие нужны ещё улики? Какие ещё адвокаты? Прессануть парня до появления этих проплаченных чертей, а потом уже никакой адвокат не поможет.
— Арестовать-то его проще простого, и грешков за ним числится на добрый десяток лет в каталажке, но упакуем мы его, а что потом? Думаешь, рынок наркотиков исчезнет? Придёт кто-то новый с более свирепыми замашками, и потребуется снова время, чтобы его вычислить, собрать доказательную базу и подготовить к отсидке. А пока наши мудрецы из отдела по борьбе с наркотиками доберутся до этого нового вурдалака, сколько молодёжи на улице загнётся? Вот перекроем полностью каналы поставок наркоты в город, тогда и Эли Тавризи можно будет со спокойной совестью сажать.
— А такое реально?
— Наверное, нет. Но хоть помечтаем.
— Так что за перестрелка у вас была, если никого, кроме Тавризи, на рынке наркоты сегодня нет? — Мы ещё только начали в этом разбираться, но некоторые интересные вещи уже нарисовались. Сам понимаешь, ребята из отдела по борьбе с наркотиками многого не рассказывают, а мы, убойщики, ничего не сможем расследовать, если основательно не покопаемся в их секретах.
— Ну и?..
— После убийства Розенталя и в самом деле наступило некоторое затишье, потом рынок наркотиков вернулся к прежнему состоянию, но уже под единоличным присмотром Тавризи. Как мы и ожидали. И вдруг прошёл странный слушок, что Элиран Розенталь возвращается и грозит своему обидчику и конкуренту самой жестокой карой. В полицию об этом донесли сразу же, едва слухи пошли, но никто в это не поверил, потому что проводилась самая серьёзная судебно-медицинская экспертиза, и по его останкам был убедительно доказан факт смерти. В общем, никто из наших следаков всерьёз этот слух не воспринял. Может, решили мы, объявился какой-то новый деятель в их криминальном зоопарке, который пытается выйти на рынок наркотиков и хочет воспользоваться именем и авторитетом убитого пахана. Вполне вероятно, что это даже бывший участник его развалившейся банды, прибравший каналы поставок и возомнивший, что ему море по колено.
— Понятно, — подзываю официанта и прошу поменять пустые бутылки на полные. — Стандартная схема передела. Свято место пусто не бывает.
— Естественно, — соглашается Лёха, — однако есть одна маленькая непонятка. Все знают, насколько закрыты и недоверчивы даже друг к другу банды наркоторговцев. Уличная шелупонь, мелкие дилеры, конечно, не в счёт, их меняют каждые два-три месяца, а то и чаще. Но тут другое. Проникнуть в ядро банды и тем более занять место убитого главаря неимоверно сложно, практически невозможно. А у нас в Израиле это обычно закрытые семейные кланы… И вдруг ни с того ни с сего появляется какой-то новичок, и его сразу же принимают на ура…
— Не понимаю, что вас насторожило? — До сегодняшней перестрелки — ничего. Шестнадцать трупов на вилле Тавризи — двенадцать из членов его семьи и охранников, и четыре — со стороны нападавших…
— А сам Эли Тавризи?
— Тоже наконец попал под раздачу — шесть пуль, три из них в голову. Туда ему и дорога… Но в руках у нас оказался один из недостреленных бойцов Розенталя. Нападавшие, видимо, посчитали его убитым и не забрали с собой, а наши медики сумели вернуть парня к жизни. Нам даже удалось провести предварительный допрос перед тем, как его увезли в больницу, и вот он-то и рассказал, что лично видел Элирана Розенталя в совершенно ином обличье. В том, что это был именно Розенталь, боевик клялся… Теперь вопрос на засыпку: как такое могло произойти?
— Ты хочешь сказать… — Да, именно то, что ты подумал. Очень похоже на фишки, которыми некогда промышлял твой подопечный профессор Гольдберг. Имею в виду переселение душ с того света в тела современных людей.
— Ну, это, брат, фантастика! — беззаботно машу рукой и делаю большой глоток пива. — Там же был гипноз, а при гипнозе реально никто не бегает с пушками друг за другом…
— Ох, не знаю! — Лёха тоже отпивает из бутылки и мотает головой. — У меня ощущение такое, будто происходит что-то очень знакомое. Дежавю, мать его… А где, кстати, сейчас профессор Гольдберг?
— Ему же категорически запретили практиковать перемещения под гипнозом и попёрли со всех профессорских должностей, к тому же вкатали по решению суда тюремный срок, — мне всё ещё кажется, что Штрудель зарапортовался и в своей подозрительности сильно перегибает. — Да и это дела давно минувших дней.
Лёха разводит руками:
— Может, и ошибаюсь. Но проверить лишний раз не помешает.
— Как ты хочешь проверить? И что ты собираешься проверять?
Штрудель минуту размышляет, потом глаза его загораются, совсем как у кота, почуявшего сметану:
— А давай прямо сейчас смотаемся в больницу и ещё разок побеседуем с выжившим парнем.
— У тебя и ордер есть на допрос?
— Какой ордер, о чём ты?! — Лёха хитро усмехается. — Если возникнут какие-то проблемы, скажу, что я присутствовал при задержании этого парня, а тут появились дополнительные вопросы, которые не могут подождать до утра. Всё-таки я из убойного отдела, а трупов там было предостаточно. Отмазка полная. Рвение подчинённого поскорее разрулить ситуацию начальство всегда оценивает положительно.
— Мне завтра в командировку в Киев лететь, — начинаю ныть я, — хорошо бы выспаться. А ты меня в свой блудняк вписываешь! Я-то тут с какого боку-припёку?
— Не узнаю тебя, Даник, — начинает ехидничать Лёха, — раньше ты, насколько помню, рвал и метал, искры из-под копыт летели. Стареешь, что ли? Пора на покой?
— Погнали, — мрачно встаю из-за столика и бросаю рядом с пустыми бутылками купюру. — Где наша не пропадала!.. Пока пиво из нас не выветрилось…

К приёмному покою городского медицинского центра мы подъезжаем уже в сгустившихся сумерках. Лёха звонит куда-то и узнаёт, в каком корпусе и в какой палате находится наш подстреленный бандит. У входа в палату дежурит полицейский с автоматом в руках, который, проверив наши удостоверения, тут же докладывает по рации начальству. Через минуту Штруделю перезванивает майор Дрор и без особого интереса принимается выяснять, что понадобилось заместителю начальника убойного отдела в столь поздний час от недобитого братка. Лёхины заверения в том, что ему не терпится поскорее закрыть дело с перестрелкой, начальника, кажется, удовлетворяют, и дверь в палату перед нами распахивается.
Внутри умирает со скуки ещё один полицейский, который, сдвинув три стула вместе и удобно пристроив свой рюкзачок под голову, лёжа играет на планшете в какую-то противно ухающую стрелялку.
— Надо тебя, приятель, с собой на ближайший вызов взять, — ехидно замечает Лёха, — там, может, и в самом деле постреляешь. А то скучно ему, видите ли, службу нести, драйва не хватает…
Но особой бдительности от охранника сегодня не требуется. Раненый бандит, молодой парень лет двадцати—двадцати пяти, прикован наручниками за правую руку и левую ногу к металлическим спинкам кровати. К тому же грудь, в которую он, вероятно, получил пулевые ранения, перебинтована от подбородка до пупа, свободная рука утыкана капельницами, а лицо прикрывает прозрачная кислородная маска. Зелёные экраны приборов у кровати тревожно мигают стрелками и цифрами, а сам виновник торжества находится в бессознательном состоянии.
Сразу же за нами в палату врывается разгневанная дама-медсестра и без подготовки обрушивает на нас потоки брани:
— Ну сколько можно его допрашивать?! Вы же видите, в каком состоянии человек!
— Преступник, — поправляет Лёха. — Человеком он станет после отсидки, если ещё не получит пожизненное.
— Для нас он больной, который нуждается в помощи! — гнев дамы постепенно сходит на нет. — Лечащий врач сказал уже вашему начальству, что нужно два-три дня, пока он придёт в себя, тогда и допрашивайте. Зачем вы пришли, да ещё в такое неурочное время?
Лёха загадочно кивает в мою сторону и почти шепчет ей на ухо: — Наш следователь завтра улетает в командировку за границу, поэтому времени у нас нет. Дело безотлагательное.
— Но больной сейчас под действием сильного снотворного и не может с вами говорить.
— Сделайте, пожалуйста, что-нибудь! Можно его вывести из этого состояния хотя бы на десять минут? У нас к нему всего пара-тройка вопросов.
Дама задумывается, потом обречённо машет рукой:
— Ладно… Но только убедительная просьба: если надумаете его в следующий раз допрашивать, то не ранее чем через два-три дня. Договорились?
Горделиво развернувшись, она уходит и через минуту возвращается с какой-то ампулой, потом заученно обламывает её кончик, вытягивает бесцветный раствор шприцем и вводит его в капельницу.
— Подождите, пока он придёт в себя, потом — не более десяти минут общения. И ещё, чересчур не давите… А то я знаю ваши методы! — и, не дожидаясь ответа, гордо разворачивается и уходит.
— А ты ещё здесь? — Лёха грозно смотрит на охранника, оторопело лежащего на стульях и глуповато переводящего взгляд с незнакомого грозного посетителя на медсестру, с которой, вероятно, уже в дружеских отношениях. — Давай-ка, приятель, чеши в коридор к своему коллеге.
— Но мне запрещено… — мямлит полицейский, однако, не дожидаясь ответа, подхватывает свой планшет, ощупывает пистолет на боку и поскорее выскакивает за дверь.
Лёха подвигает мне один из освободившихся стульев, а свой ставит почти вплотную к кровати:
— Ну что, грубо побеспокоим пациента? А то он тут что-то расслабился не по делу…

0
Избранные
Товар добавлен в список избранных
0
Сравнение
Товар добавлен в список сравнения
0
Корзина
0 Р
Товар добавлен в корзину!